После начала активных блокировок и наступления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с тем, что их все чаще открыто критикуют люди, которые раньше предпочитали хранить молчание. Многие впервые с начала полномасштабной войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Политолог и старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Татьяна Становая считает, что нынешняя конфронтация вокруг интернета подводит российский режим к самому серьезному внутреннему расколу за последние годы.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у российского режима накапливаются системные проблемы, стало заметно больше. Общество уже привыкло к тому, что запретов становится все больше, но в последние недели новые ограничения вводятся с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. Главное — они все сильнее вторгаются в повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия российские граждане освоили цифровые сервисы: при всех сравнениях с «цифровым ГУЛАГом» многие госуслуги и покупки стали быстрыми и относительно удобными. Военные ограничения сначала почти не затронули эту сферу: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) и так не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а вместо WhatsApp многие перешли в Telegram.
Всего за несколько недель привычная цифровая среда начала рассыпаться. Сначала последовали длительные сбои мобильного интернета, затем были введены блокировки Telegram с попыткой загнать всех пользователей в мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда стала продвигать идею «цифрового детокса» и «живого общения», но это почти не находит отклика в глубоко цифровизированном обществе.
Даже внутри самой власти мало кто до конца понимает политические последствия происходящего. Курс на ужесточение интернет‑контроля продвигает ФСБ, у этой инициативы нет полноценного политического сопровождения, а непосредственные исполнители из профильных ведомств нередко сами настроены к запретам критически. Над всем этим стоит Владимир Путин, который, по оценке наблюдателей, слабо разбирается в технических деталях, но одобряет линию силовиков, не вникая глубоко в нюансы.
В результате форсированная кампания по ограничению интернета сталкивается с пассивным сопротивлением на нижних этажах власти, вызывает открытую критику даже среди лоялистов и раздражает бизнес, местами порождая настоящую панику. Массовые и регулярные сбои лишь усиливают раздражение: то, что еще вчера было рутинным действием вроде оплаты картой, внезапно оказывается невозможным.
Для рядового пользователя картина выглядит мрачно: интернет работает нестабильно, файлы и видео не отправляются, связаться с кем‑то сложно, VPN постоянно «падает», картой не заплатить, наличные не снять. Проблемы обычно устраняют, но чувство неуверенности и страха остается.
Весь этот всплеск недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Итог голосования не вызывает сомнений у власти, вопрос в другом — как провести кампанию и само голосование без сбоев, когда информационное пространство становится все менее управляемым, а рычаги реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Но за годы они привыкли к автономности Telegram, к его сложившимся сетям каналов и негласным «правилам игры». Почти вся электоральная и информационная коммуникация выстроена именно там.
MAX же прозрачен для спецслужб, как и вся активность внутри него, включая политические и коммерческие операции. Для чиновников и политических игроков переход на госмессенджер означает не только привычную координацию с ФСБ, но и резкое усиление собственной уязвимости перед силовиками.
Безопасность против безопасности
Смещение центра тяжести внутренней политики в сторону силовиков — не новый тренд. Но формально за выборы продолжает отвечать внутриполитический блок администрации президента во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. И там, несмотря на жесткое отношение к иностранным платформам, недовольны тем, как именно спецслужбы ведут борьбу с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость и сокращение их влияния на ход событий. Решения, определяющие отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают размытые военные цели в Украине и непрозрачные дипломатические маневры президента.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в работу «вслепую»: любой новый сбой связи или масштабная блокировка могут резко изменить общественные настроения, а будущее голосования зависит от того, будет страна находиться в состоянии войны или относительного затишья. Фокус управления смещается в сторону административного принуждения, а идеологические конструкции и управляемые нарративы теряют значение. Соответственно, влияние политического блока уменьшается.
Война дала силовикам шанс проталкивать нужные им решения под максимально широким предлогом «безопасности». Но по мере того, как эта логика развивается, она все чаще вступает в противоречие с безопасностью более конкретной и приземленной. Защита абстрактных интересов государства идет за счет безопасности жителей приграничных территорий, бизнеса и чиновничьего аппарата.
Ради цифрового контроля жертву приносят те, кто не успевает получить оповещение об обстреле из‑за проблем с Telegram, военные, испытывающие трудности со связью, малый бизнес, который без онлайн‑рекламы и продаж рискует просто не выжить. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов — напрямую связанная с сохранением режима — оказывается второстепенной по сравнению с целью установить максимально полный контроль над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные части самой власти начинают чувствовать себя уязвимее из‑за того, что государство безостановочно расширяет контроль во имя борьбы с будущими угрозами. После нескольких лет войны внутри системы практически не осталось противовеса ФСБ, а роль президента все больше смещается в сторону пассивного одобрения.
Публичные заявления Владимира Путина показывают, что силовики получили от него «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько президент далек от понимания технической стороны происходящего и не стремится разбираться в деталях.
Но и для самой ФСБ ситуация далека от комфортной. Несмотря на усиление силового блока, институциональная структура режима в целом остается довоенной. В ней по‑прежнему сохраняют влияние технократы, во многом определяющие экономическую политику; крупные корпорации, обеспечивающие доходы бюджета; внутриполитический блок, расширивший свою зону ответственности за пределы России после перераспределения полномочий. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и вразрез с их интересами.
Отсюда возникает ключевой вопрос: кто кого перестроит. Сопротивление части элит подталкивает ФСБ к еще более жестким действиям. Каждый акт несогласия провоцирует силовиков удваивать усилия по переподчинению системы. Ответом на публичные возражения, в том числе со стороны лоялистов, с большой вероятностью станут новые репрессии.
Неясно, приведет ли это к дальнейшему усилению элитного сопротивления и сможет ли силовой блок его подавить. Дополнительную неопределенность вносит растущее ощущение стареющего Путина, который, как считают многие наблюдатели, уже не знает, как завершить войну или добиться в ней очевидной победы, слабо представляет себе реальные процессы в стране и предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов» из спецслужб.
Главным ресурсом Путина всегда воспринималась его сила. Но слабый президент, особенно для силового аппарата, теряет ценность. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России переходит в активную стадию.
