Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал для будущего перехода

С окончанием боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они останутся центральной темой для любой власти, которая серьезно возьмется за перестройку курса.

Прежде чем разбирать последствия, важно определить оптику. Оценивать экономическое наследие войны можно через макростатистику, отраслевые обзоры или институциональные индексы. Здесь важен другой ракурс: как все это почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода. Именно эта призма в итоге определит, какими окажутся остальные параметры.

Наследие, с которым придется иметь дело, устроено парадоксально. Война не только разрушала — она создавалa вынужденные точки адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях могут превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в случившемся, а о трезвой фиксации реальной стартовой позиции — со всеми ее проблемами и одновременно условным потенциалом.

Несправедливо сводить российскую экономику образца 2021 года только к сырьевому сектору. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал около 194 млрд долларов — порядка 40% совокупного вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался реальный диверсифицированный сектор, дававший не только экспортную выручку, но и компетенции, а также устойчивое присутствие на зарубежных рынках.

По этой части экономики война нанесла самый болезненный удар. По оценкам на основе последних открытых данных, к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта снизился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021‑го. Для продукции с высокой добавленной стоимостью рынки развитых стран фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сегменты лишились ключевых покупателей.

Санкции отрезали доступ к технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут оставаться конкурентоспособными. Парадокс в том, что под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, на которую возлагались надежды по диверсификации, в то время как нефть и газ, благодаря перенастройке логистики и смене направлений экспорта, удержались значительно лучше. Зависимость от сырьевого сектора, которую долгие годы пытались ослабить, стала еще более выраженной — уже в условиях сокращения рынков сбыта для несырьевой продукции.

Сужение внешних возможностей накладывается на старые структурные перекосы. Еще до 2022 года Россия входила в число стран с крайне высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным неравенством. Две десятилетия жесткой бюджетной политики, при всей ее логике для макроустойчивости, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты.

Параллельно шла централизация финансовых ресурсов: региональные власти лишались значимой части налоговых прав и самостоятельности, превращаясь в получателей зависящих от центра трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без денег и полномочий не может ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно: защита контрактов и собственности от произвольного вмешательства государства ослабевала, антимонопольные механизмы применялись избирательно. Это в первую очередь экономический, а не абстрактно политический вызов: деловая среда, где правила меняются по сигналу силовых ведомств, не стимулирует долгосрочные вложения. Она воспроизводит короткий горизонт планирования, уход капитала в офшоры и расширение «серой зоны».

Война добавила к этому наследию новые, качественно меняющие ситуацию процессы. Частный сектор оказался под двойным ударом: с одной стороны — вытеснение за счет расширения госрасходов, усиления административного произвола и налогового давления; с другой — подрыв рыночной конкуренции как таковой.

Малые предприятия поначалу нашли новые ниши после ухода иностранных компаний и на фоне спроса на схемы обхода ограничений. Но уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти шансы. Снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года стало фактическим сигналом: независимому малому бизнесу все труднее оставаться предпринимателями в привычном смысле.

Отдельная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные в результате многолетнего «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов поддержал рост показателей, но этот рост был обусловлен не увеличением предложения гражданских товаров, а прежде всего заказами, связанными с войной. Отсюда устойчивая инфляция, которую центральный банк пытается сдержать монетарными методами, почти не влияя на ключевой источник давления. Запретительная ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не задевает военные расходы. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с оборонным производством. Гражданская экономика стагнирует. Этот разрыв не исчезнет сам собой, его придется целенаправленно сглаживать в переходный период.

Официальная безработица остается на рекордно низком уровне, но за этим скрывается иная картина. Оборонный комплекс дает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно ушло еще около 600–700 тыс. работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия зачастую не способны конкурировать, и инженерные кадры, потенциально способные создавать инновации, переключаются на выпуск продукции, которая в буквальном смысле сгорает на фронте.

При этом важно не преувеличивать долю военных отраслей в общей структуре экономики. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Однако оборонный сектор фактически превратился в основной источник прироста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на него приходилось порядка двух третей роста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что главный растущий сегмент производит то, что не создает долговременных активов и гражданских технологий — и быстро уничтожается.

Одновременно масштабная эмиграция лишила страну значительной части наиболее мобильных и мотивированных работников.

Переходный рынок труда столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в новых гражданских секторах будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Перераспределение занятости не происходит автоматически: токарь или инженер на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской отрасли в другом регионе.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Еще до войны тенденции были неблагоприятными: старение населения, низкая рождаемость, сужение поколения трудоспособного возраста. Военные действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острый обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление этих последствий потребует времени, программ переобучения, активной региональной политики. Даже при удачном дизайне мер демографические шрамы будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — что произойдет с оборонным сектором, если будет достигнуто перемирие, но политическая система не изменится. Военные расходы в таком сценарии, вероятно, несколько снизятся, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и нарастающей мировой гонки вооружений сохранит высокий уровень милитаризации экономики. Прекращение огня само по себе не устраняет структурную проблему, а лишь немного сглаживает ее остроту.

Все больше признаков свидетельствует о сдвиге к иной экономической модели. Расширяется директивное ценообразование, усиливается административное распределение ресурсов, гражданские отрасли подчиняются военным задачам, государственный контроль над частным сектором растет. Формируется мобилизационная система, складывающаяся не столько документами, сколько повседневной практикой — так проще для чиновников, решающих поставленные «сверху» задачи в условиях усиливающихся ресурсных ограничений.

Когда эти изменения достигают критической массы, повернуть процесс вспять становится крайне сложно — подобно тому, как после первых советских пятилеток и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночной логике времен НЭПа.

Есть и динамическое измерение. Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир прошёл через смену технологической эпохи. Искусственный интеллект превращается в базовую когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация делает окупаемым то, что еще десятилетие назад выглядело фантастикой.

Это не просто новая волна технологий, которую можно «изучить по книгам». Меняется сама реальность, и ее логику можно понять только через участие — через практику, эксперименты и ошибки адаптации. Россия в этой новой реальности в значительной мере не участвовала.

Отсюда следует важный вывод: технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и инженеров, которую можно компенсировать импортом и подготовкой кадров. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос уже стали частью повседневной практики, мыслят иначе, чем те, для кого всё это — абстракция.

Преобразования еще только начнутся, а «правила игры» в мире уже сменились. Вернуться к прежней «нормальности» невозможно не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что изменилась сама норма. Поэтому вложения в человеческий капитал и возвращение части диаспоры — не просто желательные шаги, а структурная необходимость. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже формально правильные решения не дадут нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть последствий, сценарий конструктивного выхода существует. Важно видеть не только накопленные дисфункции, но и точки, от которых можно оттолкнуться. Главный источник потенциала — не то, что породила война, а то, что станет возможным после ее окончания и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от чрезмерно высоких ставок. Этот «мирный дивиденд» — ключевой ресурс будущего восстановления.

За годы вынужденной адаптации в экономике возникло несколько условных точек опоры. Это не готовые преимущества, а потенциал, который может реализоваться только при определенных институциональных и правовых условиях.

Во‑первых, структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к «дорогому труду» за счет мобилизации, эмиграции и перетока кадров в оборонку. Без этих факторов дефицит тоже бы нарастал, но медленнее. Это не подарок, а жесткое принуждение, однако экономическая теория и практика давно показывают: высокий уровень стоимости труда может стимулировать автоматизацию и модернизацию. Когда расширять штат дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Но этот механизм заработает только при наличии доступа к современным технологиям. Иначе дорогой труд оборачивается стагфляцией: расходы растут, производительность — нет.

Во‑вторых, капитал, фактически «запертый» внутри страны. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, сейчас — ограничен в вывозе. При надежной защите прав собственности он мог бы превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Без гарантий же такой капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и защитные активы, не работая на развитие производства.

В‑третьих, разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании были вынуждены искать отечественных партнеров там, где прежде всё закупалось за границей. Некоторые корпорации выстроили новые производственные цепочки, вкладываясь опосредованно в малый и средний бизнес. Так появились зачатки более разнообразной промышленной базы. Однако без восстановления конкурентной среды и прозрачных правил игры внутренние поставщики рискуют превратиться в новые монополии под защитой государства.

В‑четвертых, расширилось пространство для целевых государственных инвестиций в развитие. Ранее разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах или масштабных вложениях в человеческий капитал часто упирались в негласный идеологический барьер: «государство не должно тратить, резервы важнее». Этот барьер частично сдерживал коррупционное освоение средств, но одновременно блокировал и необходимые для страны проекты.

Военные расходы разрушили этот запрет, пусть и в наихудшей форме. Возникло политическое пространство для другого использования бюджета — в пользу инфраструктуры, технологий, подготовки кадров. Это не аргумент за расширение государственной собственности и не повод отказываться от фискальной устойчивости. Речь о том, что бюджетную стабилизацию нужно рассматривать в реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленного сворачивания всех программ в первый же год перехода. Государство как инвестор в развитие и государство как подавитель частной инициативы — не одно и то же, и эту разницу придется четко проводить.

В‑пятых, изменилась география деловых контактов. В условиях закрытых традиционных направлений российские компании выстроили более плотные связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но с изменением политического курса эти связи могут стать основой для более равноправного сотрудничества, в отличие от нынешней модели, где Россия продает сырье с дисконтом и закупает широкий спектр товаров по завышенным ценам.

Все эти элементы — дополнение к главному приоритету, а не его замена. Без восстановления нормальных технологических и торговых связей с развитыми странами реальной диверсификации добиться невозможно.

Общая черта всех потенциальных опор в том, что они не работают поодиночке и не срабатывают автоматически. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических решений и несет риск вырождения в противоположность: дорогой труд без модернизации — в стагфляцию; «запертый» капитал без гарантий — в мертвые активы; импортозамещение без конкуренции — в новую монополию; активное государство без контроля — в очередной механизм ренты. Недостаточно «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок все исправит сам: необходимо целенаправленно создавать условия, при которых потенциал действительно заработает.

Экономическое восстановление — это не только техническая задача. Политический результат реформ определит не столько активное меньшинство, сколько «середняки» — домохозяйства, для которых критичны стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневного уклада. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к сбоям в обычной жизни. Именно их восприятие формирует повседневную легитимность нового порядка.

Важно точнее понимать, кого относить к «бенефициарам военной экономики». Речь не о тех, кто сознательно лоббировал войну и непосредственно на ней зарабатывал, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость оказались связаны с военной повесткой и которые по‑разному войдут в переходный период.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат и резко сократятся после прекращения боевых действий. Здесь речь идет о миллионах людей.

Вторая — работники оборонных предприятий и смежных производств, по разным оценкам 3,5–4,5 млн человек, а вместе с семьями — порядка 10–12 млн. Их занятость держится на госзаказе, но многие обладают серьезными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских проектах.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, получивших новые ниши после ухода зарубежных компаний и введения ограничений на импорт их продукции. Сюда же относятся бизнесы во внутреннем туризме и общепите, спрос на которые вырос на фоне международной изоляции. Называть их прямыми «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили опыт, способный стать активом в период перехода.

Четвертую группу составляют предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику и обходные цепочки поставок. Их деятельность напомнила ранние 1990‑е, когда развивался челночный бизнес и индустрия бартерных и взаимозачетных схем. Тогда это была прибыльная, но высокорисковая активность в «серой зоне». В более прозрачной среде подобные навыки могут работать на цели развития — как это произошло с легализацией частного предпринимательства в начале 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей суммарно речь может идти не менее чем о 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск: если большинство проживет переход как период обнищания, роста цен и управленческого хаоса, демократизация будет ассоциироваться с режимом, давшим свободy меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность. Так для многих воспринимались 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от перемен. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они переживаются конкретными людьми, и что у разных групп — разные страхи и ожидания, требующие разных инструментов.