«Белые списки», блокировки и вечный VPN: как ужесточение интернет‑контроля меняет работу айтишников в России

Мнения героев опубликованы с измененными именами ради их безопасности. В тексте встречается ненормативная лексика.

На работе мы годами переписывались в мессенджере, никаких прямых запретов не было. Формально всё должны обсуждать по корпоративной почте, но это крайне неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответ может прийти через полдня, вложения то не доходят, то теряются.

Когда начались серьезные проблемы с привычным мессенджером, в компании в спешке попытались пересесть на другой софт. Внутренний корпоративный чат и сервис для видеозвонков у нас были и раньше, но указания пользоваться только ими так и не появилось. Более того, нам прямо сказали: не стоит кидать в корпоративный мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы, потому что платформу считают недостаточно защищенной, нет уверенности в тайне переписки и безопасности данных. Абсурдная ситуация.

Сам мессенджер работает плохо. Сообщения иногда доходят с огромной задержкой. Функционал урезан: групповые чаты есть, но каналов, как в крупных платформах, нет, статуса о прочтении сообщений тоже. Приложение заметно лагает: клавиатура закрывает половину чата, последние сообщения просто не видно.

В итоге внутри компании каждый выкручивается по‑своему. Старшие коллеги продолжают писать через почтовый клиент — это мучительно неудобно. Большинство всё равно остаются в заблокированном мессенджере и постоянно играют в «переключи VPN». Я тоже так делаю: корпоративный VPN не позволяет пользоваться нужным чатом, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится перескакивать на личный зарубежный VPN.

Разговоров о том, чтобы как‑то официально помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется тренд: любыми способами уходить от «запрещенных ресурсов». Коллеги относятся к происходящему иронично — это подается как еще один странный эпизод, «ха, очередной прикол». А меня такая легкомысленность деморализует. Есть ощущение, что я одна воспринимаю происходящее как катастрофу и одна вижу, насколько сильно закручивают гайки.

Блокировки осложняют всё: и доступ к информации, и связь с близкими. Чувствуешь, будто над тобой повисла серая туча, и голову поднять уже невозможно. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и привыкнешь к этой реальности — хотя очень не хочется.

Про планы отслеживать использование VPN и блокировать доступ пользователям с включенным VPN я слышала только вскользь — новости сейчас читаю поверхностно, моральных сил на них почти нет. Постепенно приходит осознание, что приватность исчезает как явление, а повлиять на это ты никак не можешь.

Единственное, на что я надеюсь, — что существуют люди, которые тихо развивают инструменты обхода новых ограничений. Когда‑то VPN в нашей повседневной жизни практически не было, а потом они появились и долгое время спасали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальным контролем, появятся новые способы маскировки трафика и сохранения доступа к свободному интернету.

Еще до пандемии российские сети развивались стремительно. Использовалось множество решений западных вендоров, интернет становился всё быстрее, и не только в столице. Мобильные операторы дошли до безлимитных тарифов по очень низким ценам — на фоне мира это выглядело почти фантастикой.

Сейчас картина иная. Сети постепенно деградируют: оборудование стареет, заменяют его с опозданием, поддержка слабая, расширять покрытие и тянуть новую «проволоку» всё сложнее. На этом фоне особенно чувствительны временные отключения связи и точечные блокировки, в том числе связанные с мерами против дронов, когда мобильную сеть в регионе просто глушат. Альтернативы в этот момент нет — люди массово бросаются проводить домашний проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки подключения только растут. Сам я, например, не могу добиться подключения на даче уже полгода. С точки зрения инфраструктуры интернет явно идет по нисходящей.

Ограничения сильно бьют по удаленной работе. Во время пандемии компании увидели, насколько это удобно и экономически выгодно. Теперь же перебои с интернетом и выборочная доступность сервисов заставляют сотрудников возвращаться в офисы, а бизнесу снова приходится арендовать площади.

Наша компания небольшая, всё ключевое мы держим у себя: собственные серверы, своя инфраструктура, никаких сторонних облаков. Это помогает чувствовать себя чуть устойчивее на фоне блокировок.

Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нереально. VPN — это не один конкретный сервис, а технология. Запретить её целиком — всё равно что массово отказаться от автомобилей и пересесть на гужевой транспорт. Вся банковская инфраструктура завязана на подобных протоколах: отключите их — «падают» банкоматы, терминалы, остановится значительная часть жизни. Поэтому, вероятнее всего, будут продолжать точечные блокировки отдельных сервисов, но не тотальный запрет технологии.

Тема «белых списков» вызывает у меня смешанные чувства. С одной стороны, идея технически понятна: создать защищенные сети, в которых гарантированно работают только определенные ресурсы. С другой — сейчас в такие списки попадает ограниченное число компаний, и механизм отбора выглядит непрозрачным и создает нездоровую конкуренцию. По сути, доступ к устойчивой связи и критичным сервисам становится еще одним административным ресурсом.

Попав в «белый список», компания получает возможность обеспечивать своим сотрудникам доступ к нужным рабочим ресурсам, в том числе зарубежным, через собственную инфраструктуру. Для тех, кто зависит от внешних сервисов и VPN‑подключений, это вопрос выживания. Но до тех пор, пока правила включения в такие списки не будут понятны и едины для всех, любые разговоры о справедливой конкуренции выглядят условными.

К усилению ограничений я отношусь прагматично: любое ограничение порождает технический поиск обходных путей. Когда у многих внезапно перестал работать популярный мессенджер, мы в компании заранее имели план и смогли сохранить рабочую коммуникацию: сотрудники практически ничего не заметили.

Часть ограничений, связанных с безопасностью и снижением рисков атак, я понимаю. Вопросы вызывают блокировки крупных платформ и соцсетей, которые, помимо неугодного властям контента, содержат огромный массив полезной информации. Было бы логичнее конкурировать за аудиторию и продвигать собственную позицию на этих площадках, а не просто отключать их.

Для меня происходящее не стало сюрпризом. Многим государствам выгодно создавать свои «суверенные» сегменты сети. Китай был одним из первых, сейчас похожим путем идет и Россия, и, думаю, не она одна. Желание властей иметь полный контроль над интернетом в границах своей страны кажется предсказуемым.

Проблема в том, что блокируются привычные сервисы, а их замены пока либо недоработаны, либо не дотягивают по удобству. Пользовательские привычки ломаются, людям приходится постоянно что‑то настраивать, ставить новые приложения, подключать VPN. Теоретически, если удастся создать полноценные аналоги, ситуация может стабилизироваться, но это вопрос политической воли, а не технических возможностей — специалистов в России действительно много.

На моей работе последние блокировки никак не сказались. Мы давно используем собственный корпоративный мессенджер: там есть каналы, треды, реакции — в целом, всё, что нужно для эффективной коммуникации. На настольных системах всё работает отлично, на смартфонах иногда не хватает плавности, но к этому можно привыкнуть. Идеология внутри компании проста: максимально использовать свои продукты, поэтому, с точки зрения разработчика, работает ли популярный зарубежный мессенджер или нет — почти неважно.

Часть западных нейросетей у нас доступна через корпоративные прокси, но самые свежие решения, например специализированные агенты для написания кода, служба безопасности считает слишком рискованными из‑за возможной утечки кода. В ответ компания активно развивает собственные модели: новые версии внутренних нейросетей появляются чуть ли не еженедельно. Я почти уверен, что некоторые решения вдохновлены зарубежными разработками, но это уже вопрос глобальной конкуренции.

В рабочем процессе влияние ограничений минимально, но как обычному пользователю мне неудобно постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому происходящее воспринимается прежде всего как бытовое неудобство, хотя есть и более болезненные моменты — например, стало тяжело общаться с родными за границей: пока подберешь рабочую площадку для звонка, проходит уйма времени.

Отдельная тема — доверие к новым российским мессенджерам. Многие опасаются слежки, не спешат переходить в предлагаемые сервисы. Я же, как мигрант, и так живу под плотным контролем геолокации через специальные приложения, поэтому для меня дополнительные риски выглядят чуть менее пугающе.

Жить в России стало объективно менее удобно, но пока критическая инфраструктура — доставка, такси, банковские сервисы — продолжает работать, я не уверен, что это повод для отъезда. Блокировка развлекательных площадок — сомнительная причина менять страну проживания.

В нашем банке курс на максимальную независимость от зарубежных подрядчиков взяли еще в 2022 году. Большинство внешних решений постепенно заменили на внутренние: свои системы сбора метрик, внутренние сервисы для командной работы. От уходящих с рынка брендов отказались, как только стало ясно, что они больше не хотят работать с российскими клиентами. Но есть вещи, которые невозможно заместить — экосистему Apple, например. Здесь приходится подстраиваться.

Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затрагивают: используются собственные протоколы. Случаев, когда рабочий VPN внезапно переставал подключаться у всех сотрудников, пока не было. Зато тестирование «белых списков» показало, насколько хрупкой может стать связь: еще вчера ты был онлайн в любой точке города, а сегодня достаточно отъехать от дома — и остаешься без доступа к части сервисов.

Официальные реакции компании на эту нестабильность минимальны: новых регламентов почти не появляется, массового возврата сотрудников в офис под предлогом «белых списков» тоже не было. Снаружи создается впечатление, будто ничего не изменилось.

От привычного мессенджера банк отказался еще несколько лет назад: одним днем всех перевели на корпоративный чат, честно признав, что он не готов к такой нагрузке и первое время будет неудобен. Часть проблем действительно исправили, но многие до сих пор сравнивают его с прежним решением не в пользу внутреннего продукта.

Некоторые сотрудники по собственной инициативе купили дешевые дополнительные смартфоны, чтобы ставить туда только корпоративные приложения, опасаясь слежки за основными устройствами. С точки зрения мобильной безопасности эти опасения сильно преувеличены, но уровень недоверия к происходящему понятен.

Отдельный пласт — методички по выявлению VPN на устройствах. Требования, которые предлагается выполнять разработчикам, на iOS технически невыполнимы: система закрыта, приложения сильно ограничены в возможностях отслеживать, что именно происходит на уровне сети. То, что описывается на бумаге, выглядит оторванным от реальности.

Идея запрещать доступ к банковским и другим приложениям только потому, что у пользователя включен VPN, особенно проблемна. Как отличить человека, который действительно находится за границей и хочет провести легальную операцию, от того, кто просто меняет IP‑адрес? Многие VPN‑клиенты поддерживают раздельное туннелирование: часть трафика идет через VPN, а выбранные приложения выходят в интернет напрямую. Пытаться жестко «вырубить всё подряд» в таких условиях — очень дорого и малоэффективно.

Я резко негативно отношусь к таким инициативам. Технические средства противодействия протоколам VPN уже работают на пределе, поэтому мы периодически видим обратные эффекты: внезапно без VPN открываются видеохостинги и популярные соцсети. Вероятнее всего, по мере роста нагрузки эти сбои будут только учащаться. На этом фоне серьёзнее выглядит перспектива как раз «белых списков»: разрешить доступ к ограниченному набору сайтов и сервисов куда проще, чем эффективно блокировать всё остальное.

Меня пугает, что развитие этих систем совпадает по времени с массовым исходом сильных инженеров из страны. Хочется верить, что многие специалисты просто не готовы работать над столь репрессивными инструментами, но, возможно, это лишь самоутешение.

Лично для меня «белые списки» — угроза профессиональной карьере. Помимо основной работы у меня есть собственные проекты с использованием ИИ, и доступ к западным нейросетям через VPN критичен: продуктивность вырастает в разы. Если такие инструменты окажутся недоступны, я просто не смогу выполнять свои обязательства и, вероятно, буду вынужден уехать.

При этом уже сейчас VPN включен у меня круглосуточно, а работа напрямую связана с интернетом. Чем менее свободным он становится, тем сложнее жить и работать. Ты только успеваешь адаптироваться к очередной волне ограничений, как сверху прилетает следующая.

Гибель свободного интернета я переживаю очень болезненно. Речь не только о том, что происходит внутри крупных компаний, но и о государственной политике: всё пытаются ограничить, отследить, зажать в рамки. Меня пугает, что с каждым годом надзорные органы становятся технически компетентнее и могут стать примером для подражания в других странах: любой государственный аппарат при желании может пойти по этому пути.

Я живу в России, но работаю на заграничного работодателя, и именно здесь блокировки ощущаются особенно остро. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране фактически заблокирован. Запустить один VPN‑клиент поверх другого, оба в виде приложений, невозможно, поэтому пришлось срочно покупать новый роутер, настраивать на нем первый туннель и уже через него подключаться ко второму, рабочему. Сейчас для доступа к служебным ресурсам мне нужен такой двойной VPN. Если «белые списки» заработают на полную мощность, эта схема перестанет работать, и вопрос выезда из страны станет практически неизбежным.

Крупные российские технологические компании вызывают у меня противоречивые чувства. С технической точки зрения там по‑прежнему сильные команды и сложные задачи. Но тот факт, что значительная часть бигтеха тесно аффилирована с государством, которое еще вчера казалось объектом насмешек из‑за странных законопроектов и неуклюжих попыток «регулирования интернета», сегодня делает работу в таких структурах для меня невозможной.

Я не рассматриваю российский бигтех как место для карьеры: сотрудничать с крупными платформами, банковскими холдингами или мобильными операторами, которые безоговорочно поддержали курс на тотальный контроль, для меня неприемлемо. На фоне этого особенно остро воспринимался уход компаний, которые можно было считать гордостью российского ИТ‑рынка, — успешных международных разработчиков, полностью разорвавших связи с локальным рынком.

Ресурсы надзорного ведомства откровенно пугают. За последние годы у них появился и политический вес, и технические средства, позволяющие в любой момент, по нажатию кнопки, резко сузить доступный пользователям сегмент интернета. Внедрение дорогостоящего оборудования оплачивается фактически самими пользователями — рост цен на связь после введения новых требований стал очевиден. Грубо говоря, мы доплачиваем за то, чтобы за нами могли наблюдать.

Сейчас на повестке — возможность включения «белых списков» в любой момент. Пока еще существуют технические хаки, которые позволяют обходить ограничения, но принципиально нет ни одного протокола, который нельзя было бы попытаться задавить при достаточном желании и ресурсах. Провайдеры при этом не только выполняют предписания, но и сами предлагают модели вроде отдельной тарификации международного трафика — что делает границы в сети еще более ощутимыми.

Мой совет прост: поднимать собственный VPN‑сервер и делиться им с близкими. Это не так сложно и не слишком дорого, а некоторые протоколы пока плохо поддаются отслеживанию и фильтрации. Но важно помнить, что задача регуляторов — не отрезать доступ совсем, а сделать свободный интернет роскошью для меньшинства. Массовые, «однокнопочные» решения уже блокируют; те, кто не смог разобраться с альтернативами, уходят в контролируемые сервисы и зачастую искренне считают, что проблема решена.

С технической точки зрения я чувствую себя достаточно защищенным: у меня есть навыки, чтобы поддерживать доступ к нужным ресурсам. Но это не победа. Свободный обмен информацией основывается на том, что большинство людей в обществе может им пользоваться. Когда доступ сохраняется лишь у небольшой части, битва за открытый интернет уже во многом проиграна.